Искусство Угарита

Другой прибрежный город-государство – Угарит был больше связан с искусством Средиземноморья — Критом и Кипром, а также с хурритами. Одно время там даже процветала колония микенских ремесленников-гончаров. Прекрасная резьба по пластинке слоновой кости — изображение богини, кормящей козлов травою, указывает на эти связи: сложная прическа с локонами надо лбом и на затылке, обнаженная верхняя часть тела и тяжелая пышная складчатая юбка на тонкой изогнутой талии типичны для критских изображений. Однако геральдическая замкнутость композиции уводит нас в Двуречье.

Два прекрасных образца угаритского прикладного искусства более раннего времени (XV—XIV вв. до н.э.) – золотое блюдо и золотая чаша в еще большей степени эклектичны. Два ряда изображений на блюде идут концентрическими кругами. Внутренний круг состоит из четырех фигур бегущих друг за другом животных, на внешнем — очень живо передана сцена охоты: охотник на колеснице, натянув лук, преследует каменного козла и двух туров. Перед колесницей и за ней мчатся собаки. Стремительное, вихревое движение заставляет вспомнить расписную керамику культуры Самарры – место обитания будущих северохурритских племен. Некоторые же исследователи прямо относят этот мотив к хурритским, однако ювелирная техника, несомненно, финикийская. На золотой чаше соединение орнамента «плетенки», рядов животных, крылатых сфинксов и быков создает впечатление изысканности и богатства, но если бы мы захотели «прочесть» его, думается, попытка эта была бы обречена на неудачу – в этом причудливом смешении трудно уловить смысл, мастера интересовало сочетание фигур, превращающихся в узор, проработка деталей, техника выделки. Мы снова можем разложить эту композицию, выделив в ней хурритские, средиземноморские, египетские, переднеазиатские мотивы, но это не так уж и существенно: именно умелое сочетание и смешение их создает особый стиль, который хочется назвать не столько эклектичным, сколько органически смешанным.

Возможно, монументальная пластика была развита в меньшей мере. До нас дошли главным образом произведения мелкой пластики, которые также носят прикладной характер, — это в основном медные, а также позолоченные бронзовые изображения сидящего или стоящего, вернее, идущего божества, преимущественно мужского, однако есть и женские. Прототипы этих образов восходят к древним местным традициям, но уже во II тыс. до н.э. вырабатывается стандартная иконография, соединяющая в себе и египетские и хеттско-хурритские черты. Статуэтки такого типа делались в массовом количестве. Этому способствовала и техника их изготовления в разъемной форме, позволяющей штамповать их в неограниченном количестве. Изображали они главное божество семитского пантеона — бога-громовика Ваала (аккадского бога бури Адада и хеттско-хурритского Тешшуба), который был также и умирающим и воскресающим богом природы.

Некоторые исследователи связываютс изображением Ваала уникальный памятник из Угарита второй четверти II тыс. — маленькую голову, вырезанную из слоновой кости, — но другие специалисты считают, что это портретное изображение одного из угаритских царей. Выразительно передано тонкое энергичное лицо с резким профилем. В то же время это прекрасный образец ювелирного искусства. Глаза, брови, врезы для ремешка головного убора — полихромные: из золота, лазурита и электрона, из золота же сделана часть головного убора – украшение из тонкой нити.

Искусство Финикии

Районы предгорий и гор богаты ценным лесом. Близость моря, удобные естественные гавани, соседство островов, богатых полезными ископаемыми (как, например, древняя Аласия—Кипр), способствовали раннему развитию мореходства и обменной торговли, особенно в Финикии, и обеспечили этим странам роль посредника между Европой, Африкой и Азией. С другой стороны, интерес уже сложившихся государственных объединений к природным богатствам побережья и поиски выходов на побережье для торговли привели к тому, что эти области очень рано стали ареной борьбы. В ней участвовали и Египет, и страны Двуречья, и хетты, и хурриты, и позднее Ассирия. Значительно меньше, чем другие страны, страдала от этой борьбы Финикия, чья прибрежная полоса защищалась крутыми горами.

Богатые финикийские города развивались преимущественно как торговые и ремесленные центры. Для их искусства характерно преобладание мелких форм, главным образом художественного ремесла. Работа на экспорт или по заказу развила у мастеров широкий кругозор, приучила их к разнообразным техническим приемам и стилистическим манерам, а также к виртуозности исполнения. Не важно, что при этом постоянно нарушались законы построения, терялась логика внутреннего содержания – зато из этой смеси разнородных элементов рождалось ощущение подлинной декоративности.

Типичным примером можно считать памятники из Угарита и из Библа. Золотой церемониальный топор, найденный при раскопках «храма обелисков» в Библе был выполнен в сложной технике грануляции, в которой древние финикийцы добились высокого совершенства. Там же был найден и золотой кинжал с рукояткой — характерный образец финикийской работы: две скрещенные фигурки коз явно шумерского происхождения, одеяние и постановка фигур на плоскости – смешение северохурритского и египетского влияния, общая же композиция сцены говорит о влиянии Крита. Саркофаг царя Ахирама (XI в. до н. э.) из Библа представлял собой каменный ящик на спинах четырех лежащих львов, тела которых вырезаны в глубоком рельефе, а головы выступают в виде протом по концам саркофага. На одной из продольных стенок изображен сам Ахирам, сидящий за трапезой на троне и принимающий приближенных с дарами. На узких сторонах – плакальщицы в одеждах, разорванных в знак скорби, и бьющие себя в грудь либо же рвущие на себе волосы. Одежда царя, приближенных, их прически – типично аморейские, то есть западносемитские. Трон покоится на сфинксах с крыльями сирийского, в генезисе — хурритского типа, а орнаментальный фриз, идущий по верху саркофага в виде гирлянды цветов и бутонов лотоса, вводит нас в круг египетских мотивов.

Характерное для Библа египетское влияние проявляется очень рано — например, бронзовая позолоченная статуэтка XI века до н.э. с чисто египетским положением тела, пропорциями и моделировкой, однако в хурритском головном уборе.

Хурритское искусство

Гораздо менее изучена хурритская архитектура. Типичным хурритским жилищем, судя по изображениям и по глиняным моделям-курильницам, воспроизводящим архитектурные формы, была многоярусная башня — «димту», где жила большесемейная домовая община, а в нижнем ярусе держали скот. Вокруг башни могли размещаться и глинобитные постройки, образовывавшие иной раз целое селение. Разросшаяся большесемейная община включала иногда несколько небольших селений.

Один из ранних дворцовых комплексов, которые мы можем связать с хурритами, раскопанный в северосирийском городе Алалахе (Телль-Атчана), принадлежал сирийскому правителю Ярим-Лиму (XVIII в. до н.э.). Двухэтажное здание состояло из групп служебных и жилых помещений, разделенных большим, окруженным каменной стеной двором. Полированные базальтовые блоки образовывали фундамент стен, возведенных из дерева и кирпича. Длинный приемный зал располагался на втором этаже и делился на две неравные части двумя столбами, поставленными между стенными выступами. Стены зала были покрыты росписями. Это один из наиболее ранних
известных нам прообразов будущего «битхилани» — типичнейшего для всей северомесопотамской и частично малоазиатской архитектуры сооружения в I тыс. до н. э., заимствованного также и ассирийцами. Для битхилани характерны два длинных узких помещения, параллельных главному фасаду здания. Первое из них – портик с одной или тремя колоннами, фланкированный двумя выступами-башнями, к которым ведет лестница. Длинная комната за портиком является тронным залом, к нему с трех сторон примыкают маленькие комнаты — спальня, ванная и т.д. В величественном телль-халафском битхилани опоры портика представляли собой колоссальные каменные человеческие фигуры, стоящие на таких же каменных двух львах и быке.

Интересно, что не только тронный зал рассмотренного нами дворца в Хаттусе в какой-то мере воспроизводит облик алалахской постройки, но также и более поздний знаменитый Кносский дворец на Крите в общих очертаниях своего плана и даже в мотивах сохранившихся фрагментов росписи – выполненные в натуралистической манере бычьи головы и колеблемые ветром травы – близок алалахскому дворцу. О том, что правители II тыс. любили воспроизводить понравившиеся им у соседа постройки, свидетельствуют и письменные источники.

Алалахский дворец правителя XV века Никмепы с портиком, столбами, лестницами и с длинным тронным залом, вход в который открыт, правда, еще не непосредственно, а через другую комнату, еще более близок битхилани Однако наиболее типичные и яркие формы его мы встречаем в Телль-Халафе на реке Хабуре (IX в. до н. э.), в Каркемише и в Самаале (совр. Зенджерли в долине реки Кара-су). Дворец в Самаале имел пять битхилани, соединенных между собой крытыми аркадами и открытыми двориками. Все эти памятники датируются I тыс. до н.э.

Другой тип дворца, приближающийся к вавилонскому, представляет собой укрепленную цитадель с пристройками. Подобный дворцово-храмовый комплекс был раскопан в Нузи, одном из трех городов хурритского государства Аррапха (XV в. до н.э.).

Интересна в нем часть парадных помещений, украшенная расписным фризом с изображениями хурритских богов: богини плодородия Хебаг (изображается с коровьими ушами бога громовика Тешуба, имеющего голову быка, и, возможно, бога Тиллы, наделенного козлиными ушами и известного лишь по имени.

Памятников изобразительного искусства, которые с уверенностью можно связать с хурритами, известно пока немного. Мы уже упоминали голову воина из Мари. В другом стиле выполнена небольшая диоритовая голова, приписываемая правителю Ярим-Лиму. Точность и лаконичность черт лица — мастер оперировал большими плоскостями, не прорабатывая деталей, — делают этот памятник уникальным в его совершенности и законченности. Исследователи относят его к произведениям какой-то самостоятельной хурритской школы (по-видимому, независимой от марийской).Возможно, близок этой голове и другой, более поздний памятник (XVI в.) – прекрасная базальтовая мужская голова из Яббула (район Алеппо), где при некоторых стилистических различиях, например трактовке глаз, также удач но сочетается обобщенная манера лепки с точной передачей анатомии лица.

В совершенно другой манере высечена из белого известняка гораздо более поздняя (нач. XIV в. до н.э.) статуя Идри-Ми, правителя из Алалаха, изображенного сидящим на троне. Одна рука прижата к груди, другая покоится на коленях. Детали фигуры почти не проработаны, так что остается ощущение каменной глыбы, глаза и брови вставлены из цветного камня. Видимо, основное, что занимало мастера, — создание игры светотени на гладко полированной каменной поверхности. Стиль памятника явно обнаруживает смешение манер хеттской и шумерской, переданной через Вавилон. Более характерны и многочисленны проявления хурритского искусства в глиптике. Уже в раскопках независимого торгового центра Малой Азии Каниша (совр. Кюль-тепе), чьи памятники датируются XIX- XVIII веками до н.э., наряду с печатями аккадского и местного анатолийского типа появляются цилиндрические печати, относимые исследователями к хурритской. так называемой «сиро-каппадокийской групп». Аналогичная тенденция проявляется и в канишской керамике, воспроизводящей формы металлической посуды, где наряду с хеттским и явно ощутимым средиземноморским влиянием много и северо-хурритских мотивов.

Для прикладного хурритского искусства, включая резьбу на печатях, характерны изображения фантастических существ: грифонов, людей-скорпионов, крылатых сфинксов, людей с орлиными головами – яркий мир мифологических и сказочных образов. Образы эти с трудом поддаются толкованию, потому что повествовательность, свойственная шумерскому и аккадскому искусству, в хурритской глиптике выражена слабо. Изящно вырезанные, причудливо скомпонованные изображения орнаментальны, и вся композиция, большей частью обрамленная типичной хурритской «плетенкой» — как бы сплетенными в косу волнистыми линиями, — стремится к орнаменту. Несколько выпадает из этого стиля, хотя нередко и сочетается с ним, изображение нагой или полуобнаженной богини плотской любви Шавушки, которая играла важную роль в хурритском культе. Обычно она изображена в фас и часто стоящей на каком-либо животном.

Возможно, что узоры на цилиндрических печатях, равно как и на керамике, связаны с узорами на коже и генетически к ним восходят. Особенно, видимо, близка орнаментальному продольному фризу полоса узора, тисненного на кожаном поясе. Магическая роль опоясывания на Древнем Востоке, в частности и у кавказских народов, хорошо известна, и металлические, украшенные изобразительным фризом изображения поясов также, видимо, восходят к не дошедшим до нас кожаным поясам. Своей вершины хурритское искусство глиптики достигает к XV—XIV векам до н. э. Именно к этому периоду относится большинство маленьких блестящих гематитовых печатей, тесно заполненных мельчайшими,порой причудливыми фигурками в соединении с волнистыми узорами – стиль этот так и называется в науке «сиро-митаннийский изысканный стиль».

Группы, родственные хурритам, или даже просто различные ответвления этой обширной языковой группы, в районах Закавказья обитали уже во II тыс. до н.э. Исследователи относят к ним урартов, появившихся на исторической арене в I тыс. до н.э., и в какой-то мере этивцев (условное название, предложенное И.М. Дьяконовым), группу, заселявшую центральное и восточное Закавказье; возможно, именно к этой группе относятся замечательные памятники курганных погребений в поселениях Триалети середины II тыс. до н.э. вблизи современного армянского города Кировакана и на берегу озера Севан, в Лчашене.

Все эти памятники представляют собой погребения богатых вождей, в могилы которых положена золотая, серебряная и бронзовая утварь. Захоронение сопровождалось, по всей видимости, обильными жертвоприношениями — людей и скота. О местной принадлежности изделий говорит техника изготовления и характерная тематика изображений. Тем важнее кажутся хурритская одежда – короткая колоколообразная юбочка и обувь с загнутыми носками на кубке из Триалети, равно как и общее впечатление от узора с мелкими фигурками людей, разбросанными по поверхности, и от изящных волнообразных линий в орнаменте.

Если изделия из Триалети и Кировакана демонстрируют только стилистическую близость прикладных художественных изделий Закавказья, Малой Азии и хурритского мира, то в погребении из Лчашена ХIV-ХШ веков до н.э. появляются и предметы, импортированные из этих стран или точно воспроизводящие южно-хурритские образцы. Митаннийские цилиндрические печати обнаружены и в Лчашене и в одном из могильников Осетии.

Деревянные колесницы из Лчашена, судя по дошедшим до нас бронзовым моделям, и воинское вооружение – характерные шлемы с гребнем – были полностью идентичны хурритским.

Возможно даже, что некоторые памятники восточного Закавказья, в частности бронзовые пояса из Ханлара второй половины II тыс. до н.э. в отдаленном и опосредованном виде также обнаруживают хурритское влияние. Но тут оно может идти и из других областей, а именно из Ирана.

Так, исследователи связывают с хурритским искусством знаменитый кубок из Хасанлу (одной из провинций Иранского Азербайджана; найден в 1958 г.) Стенки кубка покрыты сюжетными изображениями, напоминающими хурритский миф, повествующий о попытке божества стихийных сил Куммарби вернуть себе престол, отнятый у него богом бури Тешубом (миф известен в хеттской редакции). Фигура хурритской обнаженной богини, сидящей верхом на баране, орнамент «плетенкой» и ряд других стилистических особенностей также сближают этот кубок с культурой хурритов. Однако ряд образов и символов, несомненно, указывает и на индоиранское влияние: например, сцена, изображающая женщину на птице, или поза стрелка, поставившего лук на ногу, характерная для более позднего мидийского и ахеменидского искусства. Кроме того, стиль кубка в целом сопоставим с некоторыми памятниками из Марлика (об этом подробнее сказано в главе «Искусство доахеменидского Ирана»).

Хетты и хурриты

Во второй четверти II тыс. до н.э. политический приоритет в Малой Азии и северной Месопотамии переходит к двум крупным государственным объединениям, возникшим на основе двух мощных союзов племен – хеттов и хурритов.

Хетты-неситы, частично ассимилировавшие коренное население, хаттов, создали государство примерно в XVII веке до н.э., которое достигло наивысшего расцвета ко второй половине II тыс. Хетты подчинили себе значительную часть Сирии и даже совершили победоносный поход на Вавилон. Хеттское царство прекратило свое существование в начале XII века до н. э., подвергнувшись, как и многие другие районы побережья Средиземного моря, в том числе и Египет, нашествию племен, которых принято называть в науке «народами моря» (к ним относят филистимлян, ахейцев и других).

Хурритское государство Митанни, или Маитанне (аккадцы называли его Ханигальбат) возникло в XVI веке, и в XVI-XIV веках его влияние распространяется очень широко. Митанни было не столько единым царством, сколько объединением автономых городов-государств под общей гегемонией хурритских царей. Хурритоязычные племена, заселявшие в III тыс. районы северной Сирии, долину реки Диялы и, видимо, часть Армянского нагорья, постепенно начинают продвигаться на юг и на запад. Продвигаясь в горы киликийского Тавра, они оказывают сильнейшее влияние на культуру центральной части хеттского царства,а на юге — на Сирию и на области за рекой Тигр. Столицей объединенного хурритского государства была Вашшукканне (в Верхней Месопотамии, в верховьях реки Хабура – ее точное местонахождение пока не установлено).

В 1400 году до н.э. Митаннийское царство было разорено хеттами, а к середине XIII века окончательно завоевано начинающим возвышаться молодым государством Ассирией. Из-за скудости и плохой датировки материала в памятниках, оставшихся от этих смутных времен, еще очень трудно разобраться. Однако несомненно, что влияние культуры хеттов и хурритов было очень широким и стойким и захватывало весьма обширный ареал в течение длительного времени.

Искусство хеттов

Одна из наиболее изученных и, пожалуй, наиболее самобытных, областей художественного творчества этих народов — хеттская архитектура, в которой уже с глубокой древности использовались крупномерные строительные материалы, чему мы не находим аналогий в соседних странах.

Цоколи храмов представляли собой каменные ортостаты, стены сооружались из чередующихся слоев камня и глины (столбами), для крепления камней употреблялись круглые штыри. Круглая колонна, по-видимому, была незнакома ранним хеттам, обычно они применяли четырехугольные столбы из камня и глины. Необычна была и крыша — плоская, выступающая за стены и не имеющая ни парапета ни башни, что было принято в современной хеттам северной переднеазиатской и эгейской архитектуре.

Для монументальных зданий характерно отсутствие симметрии в плане и в общей структуре здания. Пристройки шли, как правило, концентрическими рядами вокруг главной постройки (ср. храм I в Богазкёе и цитадель в Бююк-Кале). Распространены были подземные ходы — туннели, перекрывающиеся каменными сводами
(в Аладже-Гуюк, например, и столице хеттов—Хаттусе).

Хорошо известна архитектура Нового царства хеттов — по многолетним раскопкам немецкой археологической экспедиции в Хаттусе. Самая древняя часть города была расположена по склону холма, а цитадель — на высокой скале, являвшейся естественной границей города на юго-востоке. Мощная двойная крепостная стена циклопической кладки была укреплена контрфорсами и, прерываясь грядами скал, охватывала город с запада, юга и востока. С севера естественной границей города служила тоже скальная гряда. Городская стена проходила и в центре города, деля его на две части: нижний и верхний город.

В южной стене было пять башенных ворот, трое из которых украшались рельефами — наиболее известны так называемые «львиные ворота» и «царские ворота» с фигурой бога-громовика на внутренней стороне. Вершину параболической арки ворот образовывали два гигантских монолита. Центральное здание царского дворца было многоколонным, с портиком и большим залом.

В южной части верхнего города располагались храмы различных богов, но главный из них, наиболее интересный по планировке, помещался в северном углу нижнего города и, видимо, был посвящен богу бури. Храм имел длинный внутренний двор, куда выходила открытая лоджия с колоннами, отмечавшая ту часть храма, где располагалось святилище и куда можно было попасть только через ряд помещений, в отличие от храмов вавилонских. В конце святилища помещалась статуя, ярко освещавшаяся окнами на задней и боковой стенах. Пилястры на задней стене лоджии соответствовали колоннам.

На расстоянии около трех километров от Богазкея находилось открытое святилище. Его современное название — Язылы-кая (Расписные скалы). В двух сообщающихся между собой естественных ущельях на скалах, образующих стены святилища, развертывается шествие идущих навстречу друг другу двух верениц богов.

Длинная лента рельефа имеет высоту около метра и дает нам представление о хетто-хурритском пантеоне. Датируются эти разновременные изображения в целом не позднее конца II тыс. до н.э. Главное святилище представляло собой большой зал – около 30×18 м, куда как бы сходились процессии главного бога и богини. У подножия скалы помещался плоский камень — жертвенник.

Восточнее главного зала располагалась галерея, ведущая во внутреннее святилище, покрытое изображениями хурритских божеств. Для монументального хеттского искусства характерно подчинение скульптуры и рельефа архитектуре, Что обнаруживается в рассмотренных нами архитектурных сооружениях — ворота, оканчивающиесяизо-браэкениями львов и женщин-сфинксов, оформление арочных входов, круглая скульптура была преимущественно монументальна и зависела от глыбы камня.

Последнее, видимо, тесно связано с древним культом отдельно стоящего камня. Мощь, монументальность связывалась с камнем, горой; каменным, по хеттским воззрениям, был и небосвод. Поэтому для хеттского искусства характерен наскальный плоский рельеф , где изображение как бы вписывается в окружающий пейзаж, становится неотъемлемой его частью.

Таковы наскальные изображения на горе Сипил — фигура Хебат, богини-матери хеттского и хурритского пантеона, представляющая собой плоский, почти непроработанный рельеф (позднее греки принимали его за изображение окаменевшей от горя Ниобеи), и бога-громовика в Кара-беле или хеттского царя Муваталиса (ок. 1 300 г. до н. э.) в молитвенной позе в Киликии, на берегу реки Пирам.

При этом надо учесть, что чрезмерная плоскостность рельефа отчасти может быть и результатом работы времени и ветров.

Статичность, свойственная древневосточному искусству даже при попытке изобразить движение, особенно ощутима в хеттских монументальных скульптурах – почти все пропорции тяжелые и массивные. Правда, влияние египетского и шумеро-вавилонского искусства, которое ощущается в хеттских памятниках меньше, чем в хурритских и сиро-финикийских, одновременно сделало хеттское искусство более свободным от канонов. Может быть, поэтому мы и встречаем иногда в хеттских памятниках чисто профильную постановку глаз, непроизвольную позу, естественный поворот тела.

Искусство государства Мари

Еще теснее было связано с южным Двуречьем государство Мари, возможно, возникшее как колония выходцев из низовьев Евфрата. Раскопки французской археологической экспедиции в Мари позволили ознакомиться с храмовой скульптурой и стенными росписями вавилонского Времени; кроме того, археологами был вскрыт огромный дворцово-храмовый комплекс — знаменитый царский дворец в Мари, о великолепии которого сохранились восхищенные отзывы современников. Дворец представляет собой разросшийся жилой дом и в этом плане ничего нового не содержит (равно как и традиционный храмовый комплекс). Интересен только вход в главное помещение, оформленный двумя башнями по сторонам, а также парадные залы с росписями культового характера. Это большая сухая иератическая композиция, изображающая богов и богинь в традиционных позах и в каноническом трехчетвертном развороте, с орнаментальным обрамлением в виде волнистых линий. При всей статичности изображения сцены производят впечатление гармоничными сочетаниями красновато-коричневой гаммы и контрастами белого и черного цвета.

Хуже центральной композиции сохранились другие части росписи, содержащие живые и яркие сцены совсем иного плана: рыбак, несущий свою добычу на плече, воин, пораженный дротиком, сбор плодов с финиковой пальмы. Здесь вводятся зеленый и голубоватые тона, и в фигурах, позах, форме деревьев ощущается явное знакомство мастера с египетскими росписями, чему есть и прямое свидетельство: цветок лотоса, спускающийся с пояса царя в одной из плохо сохранившихся сцен. И в росписях и в одной из керамических форм для печения встречается попытка перспективного изображения, видимо, результат случайного наблюдения.

Действительно, «искусство всегда может и умеет то, чего хочет, но и только то, чего хочет», — проблема пространства не ставилась в древневосточном искусстве, равно как и проблема движения, которую заменяли задачи чисто композиционного порядка.

Как и в египетских росписях, в росписях из Мари заметно разнообразие этнических типов персонажей, и в этом плане особенно интересен воин, пронзенный дротиком. Его головной убор и тип клювоносого лица с маленьким подбородком очень близки небольшой алебастровой голове, происходящей также из Мари.

Очень суммарно и скупо проработанные черты лица говорят о высоком чувстве пластики создавшего ее мастера. Предполагается, что перед нами образец хурритского искусства, о котором речь пойдет ниже. Остальная известная нам скульптура Мари выполнена в духе нижнемесопотамских традиций: это наиболее ранняя по времени статуя правителя Эбих-Иля, статуя Иштуп-Илума и ряд других.

Статуя богини Иштар, найденная в храме, стилистически близка скульптурным портретам времени Гудеи и III династии Ура. В руках богиня держала сосуд, и через его дно шел канал внутри фигуры богини. Сама же статуя, стоящая у стены, соединялась с каналом за стеной. Видимо, она играла важную роль в ритуальных праздниках культа плодородия: в нужный момент достаточно было пустить воду по каналу, чтобы струя фонтаном брызнула из сосуда. Такое функциональное соединение архитектуры со скульптурой до сих пор еще не встречалось.

Искусство Элама

Традиции вавилонской культуры гораздо лучше можно проследить по памятникам соседних с Вавилоном государств, чьи судьбы многие столетия были с ним тесно связаны, – восточному соседу Вавилонии Эламу и государству Мари на Среднем Евфрате. Если художественное творчество Элама в конце V—IV тыс. до н.э. оказало определенное влияние на искусство и культуру Шумера, то в последующие периоды, с того времени, когда Двуречье стало ведущим культурным и экономическим центром Передней Азии, Элам находился под сильным влиянием его культуры. Прекрасным примером развития аккадских традиций может слу жить так называемая «голова эламского царя» из Хамадана (Иранский Азербайджан), отлитая из меди и относящаяся, по-видимому, к середине II тыс. до н. э.

Однако уже и в ней под общим «аккадским» впечатлением можно уловить своеобразные, чисто эламские черты. Так, совершенно в иной, чем в Двуречье, манере трактованы линии бровей и нижних век — они не сведены к переносице, но поставлены косой линией, что придает взгляду несколько уклончивое выражение. С незначительными вариациями эти черты позднее будут воспроизведены ив других эламских терракотовых и металлических фигурках, общий облик которых – вавилонский.

То же проявляется и в строительстве. Наряду с повторением форм архитектуры Двуречья, примером чему может служить прекрасно сохранившийся пятиэтажный зиккурат в религиозном центре Элама Дур-Унташе (ныне  Чога-Замбиль), мы встречаем нетипичные для Двуречья подземные сводчатые помещения, служившие, по мнению ряда исследователей, жильем в жаркие летние месяцы. Своеобразны и гигантские эламские наскальные рельефы с изображением культовых сцен (большинство из них скрыты под сасанидскими изображениями III в. н. э.).

Искусство Вавилона

В начале II тыс. возвышается город в среднем течении Евфрата — Вавилон, бывший до этого маленьким незначительным селением. Этот город, в котором скрещивались важнейшие торговые пути, ведущие из южного Двуречья в северную Месопотамию и на побережье, сыграл в течение последующих двух тысячелетий огромную роль в истории цивилизации древнего Ближнего Востока.

Вавилонская культура дошла до наших дней в основном в памятниках клинописи. Литература, наука, идеология и религия, экономика и общественные отношения, законодательство и школа и даже личная жизнь (по частным письмам) древних вавилонян открылась исследователям после изучения и публикации этих материалов.

Об изобразительном искусстве этого времени мы знаем очень немного. Определенную роль тут сыграло неоднократное разрушение Вавилона, другой причиной оказалась плохая сохранность меди и бронзы в земле Месопотамии. Даже то немногое, что дошло до нас, происходит, как правило, не из самой Вавилонии, а из тех мест, куда эти памятники были увезены победителями или попали каким-то иным путем. Так, знаменитая стела царя Хаммурапи с высеченными на ней законами и рельефным изображением самого царя перед божеством была найдена в соседнем Эламе — в Сузах; по ней, а также по группе близких к этому изображению сцен на цилиндрических печатях можно судить, насколько прочно вошел в официальное вавилонское искусство канон III династии Ура. Стела Хаммурапи производит впечатление простого подражания стеле Ур-Намму, но выполнена она гораздо менее тщательно.

То же самое можно сказать и о глиптике: при общем повторении сюжетов, при следовании правилам, выработанным к концу III тыс., печати выполнены грубее и небрежнее, работа во многих случаях ремесленная и нечеткая. От вавилонского периода дошло много глиняных статуэток личных божеств и гениев-хранителей дома. Обычно они выполнены также довольно грубо и примитивно. Как правило, плоские со спины, так как они ставились в специальную нишу или приставлялись к стенке, статуэтки эти интересны тем, что они, по всей вероятности, воспроизводят образцы недошедшей до нашего времени храмовой скульптуры.

Но существует и другая линия в вавилонском искусстве. Некоторые терракотовые рельефы, обнаруженные в частных домах, как будто вносят живую струю в сухие и стандартные изображения и композиции. Сцены эти, в действительности, видимо, тоже культовые, производят впечатление бытовых и зарисованных с натуры: кулачные бойцы, мальчик верхом на буйволе, скоморох с бубном, обнаженные танцовщицы, арфист, убиение чудовища двумя героями. Сюжеты многих сцен, по всей видимости, почерпнуты из мифологии и народных эпических сказаний. Рельефы эти, так же как и статуэтки, могли играть роль, близкую иконам с изображениями житий святых; несмотря на массовое изготовление таких изделий, художник в исполнении их демонстрирует наблюдательность и свободу в обращении с канонами при передаче движения. Композиции динамичны, в трактовке фигур со стройными пропорциями ощущается продолжение аккадских традиций. Рельефы выполнены в тонкой, еле заметной моделировке, поэтому их неуловимое изящество почти полностью пропадает в воспроизведениях.

На некоторых печатях мы встречаемся со сценами, которые воспроизводят сюжеты аккадского времени: борьбу героя со львом, суд над птицечеловеком, крылатых драконов, быков с человеческой головой. Отличается эта группа печатей от аккадских заполнением свободного пространства поля мелкими магическими фигурками и предметами, отношение которых к сюжету изображаемой сцены не всегда ясно: шары, крест с полумесяцем, человеческие руки, насекомые и животные.

Интересны и приписываемые вавилонским мастерам образцы мелкой скульптуры: маленькая диоритовая головка, найденная в Сузах и называемая обычно скульптурным портретом Хаммурапи, с выразительным лицом (она вполне может быть и эламской работы), где удачно подчеркнут возраст изображаемого, или статуэтка человека, изможденного голодом, безусловно, имеющая магическое значение. Такие статуэтки, равно как и каменные головки отвратительной злобной богини-демона Ламашту по-видимому, должны были отваживать злых духов.

Во второй половине II тыс. до н.э. Двуречье почти на пятьсот лет попало под власть касситов однако культура Двуречья сохранила свой облик. Это можно видеть и по памятникам глиптики и по касситским и послекасситским «кудурру» — межевым камням с рельефными изображениями. Собственно касситское искусство, о котором нам почти ничего не известно, по-видимому, не было воспринято вавилонянами. К его памятникам, прежде всего, следует отнести храм царя Караиндаша, где отсутствует внутренний двор – обязательная принадлежность построек Двуречья — и очень удачно введена скульптура во внешнем оформлении стен, что, возможно, объясняется касситским заимствованием из соседнего Элама.

Ближневосточные страны во II тысячелетии до н.э.

В этой главе мы вновь возвращаемся к более широкому обзору и включаем в поле нашего зрения те области Ближнего Востока, которые оставили в первой главе на стадии раннеземледельческих догосударственных культур.
Эти области, которые иногда принято называть периферийными областями Передней Азии, территориально составляли окраины по отношению к государствам, сложившимся в долине Тигра и Евфрата. Это Малая Азия, Армянское и Иранское нагорья и средиземноморская область – Сирия, Палестина и Финикия.

Почти все эти страны относятся к зоне богарного, то есть неполивного земледелия; оно зависит здесь от накопления воды в горных реках и ручьях, от дождевых запасов, от влажных ветров, дующих со Средиземного моря. Здесь не было условий для создания государств, объединенных оросительной системой больших рек, и путь развития этих стран был иным. Уровень развития общества, соответствующий возникновению классов и цивилизации Двуречья и Египта, тут был достигнут лишь на грани III и II тыс. до н. э. К этому времени Сирия, Палестина, Финикия и Восточная Малая Азия состояли из множества мелких городов-государств, развивающихся уже на ином фоне, нежели цивилизации Двуречья и Египта: во-первых, сказалось влияние этих соседних цивилизаций, во-вторых, значительную роль сыграло освоение металлов – меди и бронзы.

Этнический состав населения в этих центрах был крайне разнообразен. В Палестине, Сирии и Финикии жили преимущественно племена западных семитов, а в Северной Месопотамии и частично Сирии – хурриты, племена, родственные урартам, появившимся на исторической арене много позже, а также, видимо, некоторым современным народам Кавказа.

В Малой Азии наряду с древнейшим населением — протохеттами, или хаттами, с III тыс. до н. э. появляются племена, говорившие на языках индоевропейской семьи — неситском, лувийском, палайском. Неситы больше известны в истории под неточным названием «хеттов». В Сирийской и Месопотамской степях жили семитские бродячие скотоводы.

Уже со времени освоения низовий Тигра и Евфрата торговля играла в странах Двуречья огромную роль — при бедности природных ресурсов без обмена и торговли они не могли развиваться. Главные торговые трассы Передней Азии проходили через предгорья: одна из них, важнейшая, шла из Нижнего Двуречья на север через реку Нижний Заб к древнему городу Арбеле, а оттуда в Верхнюю Месопотамию и на Иранское нагорье, другая — также через Верхнюю Месопотамию к Средиземноморскому побережью, а оттуда в Малую Азию и Египет. К концу III – началу II тыс. свободный обмен и торговля на Древнем Востоке достигли небывалого размаха. Появляются торговые колонии, и некоторые из них приобретают особое значение.

Картина политической жизни Ближнего Востока резко меняется – на местах прежней периферии стали возникать державы, сменяющие одна другую; многие старые Центры цивилизации в силу разных причин начали отходить на второй план, чему в значительной мере способствовало и постепенное продвижение оседло-кочевых племен скотоводов, которые по мере истощения старых пастбищ продвигались в новые зоны и в конце концов спустились в низинные районы.

В Двуречье, как мы уже упоминали, это были семитские скотоводы амореи. С XX века до н. э. они начинают захватывать власть в отдельных городах, а в первой половине II тыс. правящие династии Двуречья уже исключительно аморейские, амореем был и известный царь Хаммурапи (1792-1750 гг. до н. э.). Вслед за династией Хаммурапи к власти пришла династия горцев с Востока – касситов (с гор Загроса). Но смена династий, как правило, затрагивала лишь правящую группировку, и традиции культуры Нижнего Двуречья сохранялись и развивались.

Искусство Ближнего Востока II тыс. до н. э. предстает перед нами в образе многоликом и пестром. Тем не менее,  можно выделить в этом разнообразии три большие территориально-культурные зоны, которые в значительной мере и характеризуют направление и развитие древневосточного искусства в эту эпоху.

1. Ареал вавилоно-эламской культуры, в которой преобладали традиции, созданные шумерской цивилизацией, и которая в большей степени несет черты городской культуры.

2. Хетто-хурритский ареал, чье значение для культуры II тыс. в последнее время все более и более признается исследователями. Можно, правда с оговорками, назвать эту культуру «культурой горных народов». Она включает в себя как бы цивилизацию второго порядка и соединяет местные традиции, на которых
нередко лежит отпечаток родового строя с его замкнутостью и консерватизмом, с общей для этой эпохи тенденцией заимствования у соседей. Влияние более развитых культур определяет в данном случае соотношение центра и провинции.

3. К третьей группе можно отнести памятники присредиземноморских стран, в первую очередь, сиро-финикийско-палестинского круга; своей «международностью» и эклектичностью, что особенно характерно для памятников прикладного искусства Финикии второй половины II тыс. и начала I тыс., они, пожалуй, более всего выразили дух эпохи.

Искусство времен III династии Ура

Последним шумерским (формально) периодом истории Двуречья было время так называемой III династии Ура (ок. 2112-1997 гг. до н.э.). От него до нас дошли и скульптура, правда не монументальная, как от периода Гудеи, и рельеф, и большое количество памятников глиптики. К этому времени относятся многие прекрасные памятники архитектуры — уже упомянутый зиккурат Ур-Намму, комплекс подземных и наземных усыпальниц-склепов, где покоились представители царствующей династии, и светские постройки.

Лучшие памятники времени III династии Ура можно отнести к шедеврам шумерского искусства – такова небольшая скульптурная женская головка из светлого камня с инкрустированными глазами, выполненная в мягкой и изящной манере, или статуэтки самого Ур-Намму. Хороши и профессионально сделаны и некоторые небольшие терракотовые рельефы.

В целом же памятники этого времени оставляют впечатление однообразия и стереотипности. При виртуозности в овладении материалом (печати, например, вырезаются из более твердого камня — гематита), при высоком техническом умении памятникам позднешумерского искусства не хватает той живости, той внутренней экспрессии и динамичности, которая отличала лучшие работы мастеров Аккадской династии.

Многие черты аккадского искусства оказались восприняты лишь формально – чересчур тщательная проработка деталей часто дробит впечатление, безукоризненность исполнения при многократном повторении одного сюжета ведет к безжизненности и сухости. Сцена поклонения божеству или обожествленному царю варьируется с таким постоянством, что, если бы не надписи с разными именами на печатях, они могли бы показаться отштампованными.

И действительно, над ними трудились резчики огромных ремесленных мастерских, работавшие под контролем жречества и царского двора. Собственные творческие возможности мастеров были связаны. Тем самым, в официальном придворном позднешумерском искусстве вырабатывается канон в изображении царствующих особ и антропоморфного облика божества, канон, на создание которого повлияло и аккадское искусство.